Сын Филифьонки
[дитя-филифьонка] [я гордая белогвардейская старуха] [вы звери звери господа (с)]
Название: Последняя встреча
Автор: Сын Филифьонки
Вид или Категория: гет
Жанр: приключения, драма
Рейтинг:
Персонажи или Пейринг: Арсен Звенигора/Ванда Спыхальская
Саммари: сцена на охоте, которую В. К. Малик не дописал.
Комментарии: посвящаю старичкам и моему детству
Примечание: невозможно поверить, я написал фанфик по Тайному послу, любимейшей книге детства! Той сцены, которой мне очень, очень не хватало, - и я надеюсь, что себе двенадцатилетней мне угодить получилось вполне.
Размер: мини
Статус: закончен, хотя всё ещё редактируется

Здесь матери, дитя заспав…
- Мосты, пески, кресты застав…
Здесь, младшую купцу пропив,
Отцы…
- Кусты, кресты крапив…
- Пусти.
- Прости.
М. Цветаева


Конь, мягко ступая по густой, пожухлой траве, чутко прядая ушами, прислушивался к отдаленным звукам идущей невдалеке охоты.
Голые деревья рассеянно, молча стояли на расстоянии друг от друга, словно поддерживая и храня тайны, звучащие в этих местах; пасмурное небо простиралось над ними, окутывая и обозначая собою позднюю крымскую осень.
Арсен прокручивал в памяти только что произошедший разговор, откладывая важное, отмечая, что и в каких местах по этому поводу сказать своему начальству, заодно также по давней привычке обдумывая и то, почему — и с какой целью — ему были переданы эти сведения.

— Пани рассказала об этом мужу?
— Для чего же? Разве я враг своей родине?


Это верно, каждый здесь за свою Родину, и поэтому-то и надо быть осторожным.
Ванда прищуривает голубые глаза с чёрными ресницами, пристально глядя вдаль, как будто хочет рассмотреть там что-то важное. Перекладывает из руки в руку узорчатые поводья.
Арсен искоса скользнул взглядом по ехавшей рядом с ним женщине, передавшей ему важные сведения о Речи Посполитой и готовящемся походе Турции. Доверять ли её словам? Что у неё может быть на уме и от себя ли она действует? Нынче время такое, что и женщины принимают роль в государственных делах…
Её малорослая длинногривая татарская лошадка, украшенная богатой сбруей, и его стройный посольский скакун в яблоках шли бок о бок мерным шагом, время от времени наклоняясь и пощипывая траву. Лёгкая отчужденность, холодность веяла между ними. Арсен не знал, как держаться с Вандой и о чем с нею говорить. Каково живется ей сейчас, в богатом салтанском дворце? Участь невольниц в мусульманских гаремах тяжкая, незавидная. Известно ведь, как часто мужья их истязают и мучают…
Но по ней не скажешь, чтобы похоже было, что её истязали — ухожена, богато одета. Нет, всё-таки видно по жёнам татарских мурз, кому из них хорошо живётся в гареме. У ней, вон — и ручки холёные, с точёными гладкими ноготками. В полумужском татарском наряде, на красиво убранной лошади, в расшитом цветными нитками, как у мужа, кожушке и большом малахае — и он от неловкости не знал теперь, как держаться с ней. По шляхетскому ли этикету, или ещё как? А по-мусульмански вообще не положено разговаривать с женщиной.
- Родина — это понятно, пани, — говорит он осторожно, умышленно подбирая слова. — У каждого где дом, там и Родина. Вот, скажем, ты не поехала из Крыма с паном Мартыном, когда он вызволил тебя отсюда, вернулась к салтану Гази-бею…
- Смотря с кем. За Мартыном — и верно, не поехала…
- Но…
- За тобою, пан — и на край света поехала бы, — тихо, с придыханием говорит Ванда, скользнув рукой по поводу лошади, и одновременно подняв голову и как бы невзначай проведя взглядом по его лицу.
Конь спотыкается, попав ногой на какую-то кочку или застряв в расселине; тихо ржет, чуть встряхивает гривой, выбираясь; Арсен резко, машинально натягивает поводья, одновременно понимая, что это — провал.
Нет хуже для разведчика, для тайного посла — быть повязанным с женщиной. Об этом в числе первейших предосторожностей его предупреждал когда-то кошевой Сирко, снаряжая в дальнюю дорогу. На женщину могут поймать, как на приманку; женщина обиженная может мстить, и бог знает какой изощрённой местью может обернуться отказ влюбленному женскому сердцу…
…И если бы ему самому не приходилось скрывать так отчаянно, как у него кружится голова, как бьётся сердце от её близости — от близости бывшей жены его друга, ныне жены крымского салтана… Врага…
Зная, что совершает страшный грех, мысленно прелюбодействуя, изменяя Златке — такой далёкой, с которой неизвестно, что сейчас и где она, в каком плену, — в памяти последний раз мелькнул её хрупкий облик, бледная кожа, чёрные волосы, слабое здоровье — её надо беречь… а тут — грех, испытание чужой женой...
Подняв глаза, Ванда снова провела взглядом по его лицу с понимающей усмешкой.
Разве ты забыл?

…Наверху распахнулась дверь подвала. Послышался шорох мягких женских чувяк.
Ванда сбежала сверху вниз и остановилась.
- Ты убил их! О горе!.. Матка Боска!
На стенах каменного подвала горят факелы, их дрожащее пламя неярко освещает в полутьме фигуры сейменов Гази-бея.
Они с Романом лежат, распростёртые, на полу. Их собираются пытать, собираются заливать им в горло рапу из Гнилого моря, что адским огнём выжигает внутренности.

Но на пороге, в свете факелов, появляется она, в освещенном проёме — вбегает и замирает в дверях.
- Слава богу, они живы! Не трогай того казака! — дрожащей рукой ткнула в Арсена. — Слышишь, Гази? Я всё объясню…
И едва стоя на ногах, держась за каменный косяк, шатаясь, слабая, дрожащим голосом упрашивала мужа отпустить их… Взгляд снизу, глаза в глаза — его, лежащего, — и ее испуганный взгляд в ответ.
Ему очень ясно запомнилось, какая она была в этот миг — врезалось, впечаталось в память, в напряжённо раскрытые глаза — в минуту смертельной опасности. Небольшого роста, тоненькая, хрупкая, волосы на висках заплетены и уложены маленькими косичками, по три с каждой стороны, а ниже, рассыпавшиеся, растрепавшиеся, в беспорядке падали на плечи, окутывали ее всю; и свет факелов играл на её волосах, делая их темнее, и они отливали в русый и вспыхивали рыжеватыми огоньками…
…и вся, озарённая светом факелов, выхваченная им с ног до головы из тьмы, была — Господи прости! — как чудесная, с картины сошедшая веницейская святая, каких он видел лишь на полотнах в покоях у самых богатых бояр.
Одета была в какое-то синее, до пят, сплошь узорчатое одеяние — одежду он плохо запомнил, хотя ясно помнил её фигурку, между двумя стуками сердца выхваченную светом из полутьмы — и у него, лежащего на полу со связанными, до боли вывернутыми руками, на миг навстречу ей сладко распахнулось сердце…

Салтан Гази-бей сделал шаг навстречу жене.
- Что за глупости? Они мои пленные! Это мое дело, как с ними поступить!
- Нет, ты и пальцем не тронешь их, господин мой! — Ванда нервно провела рукой по расхристанным волосам. Этот жест он тоже ясно запомнил.
Голос её зазвенел, возвысился до почти истерической ноты. Взволнованная и как будто чуть радостная, как будто уже праздновала победу над своим мужем — так и вправду, наверное, первые святые шли, воодушевлённые, в огонь, на пытки и на верную смерть…
И, повернувшись к сейменам, приказала повелительным тоном:
- Эй вы, отпустите их! Немедленно! Слышите?
И те, растерянные, словно в каком-то оцепенении, расступились и подчинились ей. А она, в том же напряжении, повернулась к мужу, мрачно ждавшему её объяснений — что связывает её с этим казаком. И тем же звенящим, дрожащим голосом принялась рассказывать историю своего побега.
- Когда мне угрожала смертельная опасность, этот казак по доброте сердечной спас меня…

Господи, как не побоялась своего жестокого мужа, салтана Гази-бея? Как он ей поверил? Ведь всё, кажется, было понятно — тот взгляд — всё было сказано между ними глазами, оба себя полностью выдали… Оба были в шаге от смерти.
...Так вот судьба швыряет тебя из года в год, как по дорогам, из одной бездны в другую — то на край смертной пропасти поставит, а то пошлёт тебе женщину, и она — спасёт тебя…
И, сознавая свою вину и грех, чувствовал себя связанным с ней — судьбой. И, лежа на разбросанной соломе на полу подвала — тянулся к ней в тот миг всей душой.


Разве ты забыл?
Что же ты решил, казак, что она выдаст тебя кому-то из мести или обиды, что в этой сложной дипломатической истории она может действовать против тебя? Не выдаст, даже пусть бы ей самой в рот вливали раскалённую рапу, не выдаст — ведь один раз уже ради тебя чуть не пожертвовала всем…
И как раз в жизни случается чудо, как один раз из девяноста девяти — случается удачный, так как и ей поверил, оттаял лицом ее муж, слушая её сбивчивые слова о том, как она добиралась в Крым, стремилась к нему, только к нему, своему господину и повелителю, и казак Звенигора помог ей в этом, помог воссоединиться с ним, и этим, только этим она ему и обязана — она говорила-говорила, и силой убеждения перевесили ее слова, и муж, слушая ее льстивую речь, перекачнулся мыслями в нужную сторону, что-то вспомнил, глядя на неё, стал довольный, прищурился, как сытый кот — и велел сейменам развязать путы и отпустить их с Романом на все четыре стороны. "Пусть сбудется воля Аллаха…"
И никогда не забыть ему, как разрезали на их руках верёвки, как они поднимались с пола, а он знал, что, в который раз в своей нелёгкой жизни избежал смертельной участи — на этот раз благодаря ей.

Гази-бей велел им благодарить Ванду, и он подошел к ней и поцеловал ей руку, и почувствовал, как дрожали тонкие пальчики, и как она едва стояла на ногах, вся дрожа, каково ей было вынести на себе эту ношу — его спасение, его жизнь…
На какие пытки была готова пойти ради тебя эта истерическая взвинченность, эта приподнятость, этот героизм, — тогда и, наверное, теперь, когда тайно передавала тебе сведения, — полно, казак, ради тебя ли? — мелькнуло в голове. Что, если она выступает за свою Родину, за магнатов и короля, а не за тебя одного — или за кого вообще? — привычка разведчика никому не доверять, всё пересматривать с разных сторон — а может, другое, может, вдруг потаённая, горькая ревность встала в нём, и мир перевернулся, как в зеркале, пошатнулся недоверием, как вспомнил, как заглянул в окно и увидел, как Ванда сидела возле мужа, игравшего с детьми, и что-то шила — идиллия! Даже то, что кожушок её мужа был расшит цветными нитками, как у неё, когда он заходил к послам сегодня утром, вдруг отозвалось в нём ревностью и подозрением. Или другая то была ревность и боль, когда вспомнилось про Златку, которая тоже у кого-то в плену — а к немилому мужу тоже, значит, привыкают и как-то живут…
Снова перед глазами пронеслись все те моменты, когда сталкивала его с нею жизнь — от той минуты, когда впервые увидел её, когда Спыхальский, собираясь уезжать из Крыма, подсаживал её на лошадь — до гостиницы в Каменце, где ему пришлось сопровождать её, и записка от полковника Яненченко, и как вырвал её из рук разъяренного пана Мартына – и всё, что им волей-неволей пришлось вместе пережить в дороге.
Как она была печальна и бледна при первой встрече, когда ее из Крыма увозил пан Мартын, и какой радостной, нарядной показалась она ему здесь, когда снова увидел ее играющей со своими детьми, к которым она так стремилась вернуться, воссоединиться с ними…
Неужели и правда всё, что было там, в полутёмном подвале, не показалось ему, было правдой?

- Рисковала ведь, — неловко пробормотал он, опуская взгляд.
- Только жизнью, пан, — тихо, досадно возразила она, сердито сдвигая брови, — только жизнью, а…
Он понял дальше без слов: если заподозрят жену крымского салтана в слишком частых встречах с молодым красивым сотрудником русского посольства, вряд ли кто догадается, что здесь государственная измена. А уж она его не выдала бы, всю вину взяла бы на себя, пусть и пришлось бы отдать за это жизнь.
…А что ей эта жизнь? В гареме, в плену и роскоши, похищенной много лет назад из родного дома... Что ей эта жизнь, где женщин похищают враги, и бог знает через какие руки им приходится пройти, продаваемым и перепродаваемым, даже если и обретут в конце концов хоть какую-то видимость счастья… Где твоих детей когда-нибудь отберут у тебя и будут воспитывать из них воинов, чтобы они воевали против наших земель? — Где я должна, как непосильную ношу, выносить на себе тебя?
Он понял, потупился.
Вспомнил, как сегодня утром зашёл за ними Гази-бей, самолично приглашая младших послов на охоту: дескать, жена у меня гяурка, скучает, хочет развлечься, вот и приходится иногда её желания выполнять…

- Смотрите, хлопцы, не вздумайте приударять за полькой! — ухмыльнулся пришедший с мороза, когда они собирались, толмач Ракович, узнав, в чём дело. — Татарин, чай, никаких политесов не допустит!
- Да уж как-нибудь обойдется, — весело, в тон ему ответил Роман.
Арсен промолчал. Совесть у Романа чиста, он и ни сном ни духом не ведает, что это такое — разрываться душою между двумя… Ромка-Ромка, сопишь в походах по ночам со мной рядом и не подозреваешь, что это такое, прикипел навеки сердцем к моей сестре, не знаешь такой защепы на сердце!
И тут же усовестился — ведь и у Романа сердце болит по Стёше, ведь и он не знает, где сейчас она, в каком плену томится… Так же как и Златка… И где же сейчас его Златка?
И снова, по кругу, воспоминание строго напомнило: не пожелай чужой жены…
И опять сознание холодного и трезвого разведчика выплывает на первый план, напоминая согласно годами выработанной привычке: не поддавайся, не доверяй до конца никому и ничему, трижды обдумывая все происходящее, все поступки и действия.


Сердцем он, впрочем, знает и другое.
Он знает, что эта встреча — последняя. Что только это им и выпало для объяснения — несколько минут на охоте. Больше они никогда не увидятся. И обоим это понятно.

Прощаясь, он наклоняется к ручке, и, помедлив, в секундном порыве, поворачивает и прижимает к губам узкую ладонь. Ванда прикрывает глаза. Они всё поняли, всё сказали на этой встрече, что должны были друг другу - сказать.

И конь, сорвавшись с места, высекает искры из-под копыт, по траве, по мягким кочкам, ухабам и камням несясь туда, откуда доносятся голоса и звуки охоты.

@настроение: так вот

@темы: {damsel in distress}, {pale fire}, {фанфики}